В экстазе: что общего у балета с новым фильмом Гаспара Ноэ?

Текст: Анастасия Филенкова

В оригинале работа Гаспара Ноэ называется латинским словом «climax», которое обозначает совсем не то, что греческое «ἔκστᾰσις». Но эта умышленная ошибка кинопрокатчиков вдохновила нас задуматься об экстатической природе танца. И даже отыскать её черты в классическом балете.

climax ballet

Широко используемый в речи «сlimax» – «высшая точка» чего-либо. «Экстаз» – понятие с глубокими антропологическими, религиозными, философскими коннотациями. Пусть в массовой культуре его смысл часто ограничивают сексуальностью, ключевое значение «экстаза» – «пребывание вне себя», в широком смысле. Энциклопедии даже перечисляют виды экстаза, от эстетического до религиозного, и танец – один из способов достичь этого переживания и быть в состоянии измененного сознания. Безусловно, разница между человеком на танцполе, исполнителем ритуального танца и артистом на сцене очевидна. Но что происходит со всеми этими людьми в танце, насколько и куда они «выходят из себя»? А самое главное: если балет – это танец, как много в нем экстатического? Неужели есть что-то общее у провокационных сцен из фильма Ноэ и чистых канонов классического танца?

Посмотрим на танцующего и его место. Балет – это сцена, исполнитель и зритель. И, если исследователи говорят, что танец в широком смысле – форма коммуникации, то классический балет – это нарратив, универсальная история, не привязанная к конкретным исполнителям. Да, есть балеты, поставленные на кого-то, но и они воспроизводимы. В спектакле все прописано и оформлено, чтобы зритель считал месседж. Поэтому-то современный танец, танцы этнические, ритуальные или других эпох часто кажутся зрителю речью иностранца, которую он может только эстетически оценить или считать эмоцию: язык этих танцев не прописан либо утерян. Танцпол – антисцена, где нет зрителя, нет языка, нет исполнителя – есть только танцор и его переживания.

Где-то между нарративностью балета и проживанием танца на танцполе находятся танцы этнические: они тесно связаны с социальностью, обозначают принадлежность человека к группе. Отдельной глыбой стоят ритуальные, сакральные, шаманские, тотемические и другие виды танцев, где движение – это ритуал, а экстатичность, вписанная в правила какого-то учения, ведет к чему-то потустороннему, абсолютному. Есть танцы, которые для этих целей полностью полагаются на движение (например, суфийские вращения), а есть те, в которых исполнителям нужна роль. Но, если в балете характер и действия персонажа полностью прописаны, то persona (лат. «маска») шаманских танцев больше похожа на роль в comedia dell’arte: есть образ, и исполнитель импровизирует в его рамках. При этом, как часть традиции, ритуальный танец имеет практическую цель и замысел, он вплетен в календарь праздников или приурочен к событиям в жизни группы. И, несмотря на то, что все чаще звучат идеи о религиозной природе рейва, а балет трактуют, как служение Красоте или Искусству, каждый вид танца остается абсолютно секулярным. Их общая цель – удовольствие для танцующего и зрителя.

climax ballet margot

Танец под определенный ритм или мелодию позволяет создать из всех, «подчинившихся» ему, группу, которая будет делить общее настроение, эмоцию и иногда даже рисунок танца. Балет в таком случае становится самым индивидуалистичным видом танца, где рамки движений и роли, специфика классической музыки, не «подчиняют» танцора, а строго приписывают ему поведение из сценария. Экстатичность балета в другом, она хитро скрыта в его строгости – танцор отказывается от своего «я» на сцене и пользуется телом, как инструментом для передачи истории персонажа. Танец на балетной сцене – это управляемый экстаз, а образ персонажа – это тот пункт, в который приходит танцор, «выйдя из себя». К тому же, техника классического танца очень не природна, а подготовка тела танцовщика чаще всего трудна и болезненна – и это еще одна грань экстатичности в балете. Одинаковые ученицы в классах выглядят, как заготовки для будущих ролей, но при этом ценны их индивидуальные особенности, которые помогут исполнить всё, как можно лучше. В балете, чем меньше ты – ты, тем больше тебя ценят, и в некотором смысле такой рабочий экстаз можно сравнить с марксовским «отчуждением».

С управляемостью приходит и конкурентность: ценят тех, кто лучше передал образ, поразил техничностью. Конкурентность порождает профессионализм и индустрию, что присуще только видам танца, помещенным в рамки, канон, специальное место: сцену, паркет или храм. Интересно, например, как бальные танцы из реального способа коммуникации превратились в профессиональную демонстрацию настроений через движение. А вот конкуренции на условном танцполе быть не может, если танцующие действительно экстатичны в танце. Эстетика сводится к тому насколько искренне человек отвечает движением на свои желания. В итоге нам нравится смотреть, как на балерину, старающуюся удивить техникой и артистизмом, так и на человека, который кивает головой в такт, полностью погрузившись в себя и не думая о зрителе вовсе.

Танец, в любом случае, практика коммуникативная, а коммуникация всегда предполагает выход вне себя. Экстатичность, показанная в фильме – чрезмерна, вычурна, ведет героев в недоступные понятию нормальности сферы. Но за это и любим Ноэ. И, если не думать о танце и экстазе в таких преувеличенных формах, то эти два понятия – неразрывны. А незаслуженно эротизированным словом «экстаз» можно описать и чистый классический танец.